Оглавление раздела
Последние изменения
Неформальные новости
Самиздат полтавских неформалов. Абсолютно аполитичныый и внесистемный D.I.Y. проект.
Словари сленгов
неформальных сообществ

Неформальная педагогика
и социотехника

«Технология группы»
Авторская версия
Крошка сын к отцу пришел
Методологи-игротехники обратились к решению педагогических проблем в семье
Оглядываясь на «Тропу»
Воспоминания ветеранов неформального педагогического сообщества «Тропа»
Дед и овощ
История возникновения и развития некоммерческой рок-группы
Владимир Ланцберг
Фонарщик

Фонарщик — это и есть Володя Ланцберг, сокращенно — Берг, педагог и поэт. В его пророческой песне фонарщик зажигает звезды, но сам с каждой новой звездой становится все меньше. Так и случилось, Володи нет, а его ученики светятся. 


Педагогика Владимира Ланцберга


Ссылки неформалов

Неформалы 2000ХХ

Эпоха великих открытий в школе 90-х годов.
Елена Яновицкая. Великая дидактика без домашних заданий

Система дидактической защиты

Осуществима ли мечта Коменского?

Действительно ли школа может «всех научить всему»? Если иметь в виду базовый минимум — безусловно. Если вести речь об умении связывать, соотносить, совместно использовать знания по разным темам — то и это достижимо почти всегда (и если не для всех — то почти для всех, для большинства!).

А вот вывести всех на творческий уровень — на это учителю в школе, наверное, претендовать не стоит. Тут и от ребят потребуется особый характер и заинтересованность, и способности в данном направлении, и наличие в ближайшем окружении структур «дополнительного образования».

Не все дети могут учиться на пятерку (если под оценкой «отлично» понимать её прямой смысл — отлично от шаблонов, непохоже, оригинально). Тем более, на каждом предмете. Да и не надо этого! Сколько может быть Ломоносовых, чтобы по всем предметам учиться на «отлично»? Подобных универсальных людей в мире рождаются единицы, а мы хотим, чтобы в каждой школе было по десятку.

А вот бороться за успешность каждого в какой-то области стоит. Как хорошо, когда в школе любой ученик хоть в чем-то да демонстрирует выдающиеся достижения. Важно ведь не то, чтобы каждый стал «звездой» по всем предметам — а в том, чтобы каждый нашел свой интерес в жизни, свое призвание.

Одному ближе одно, другому другое. Это нормально. Грустнее картина, когда ребёнок хочет творчески проявить в чем-то свои способности — и не может. Увы, такой творческий «потолок» развития замечается, к сожалению, у многих ребят. Я постепенно поняла причину — она скрыта в дошкольном возрасте. Видимо, способности детей сильнее всего могут ограничиваться ещё тогда, до 7 лет, если не получают достаточной подпитки.

Когда водка мешает работе, у нас в стране бросают работу. Когда в яслях плохо обращались с детьми — у нас закрыли ясли. Теперь то же происходит с садами. Так что «потолок» школьных возможностей ребят, увы, будет опускаться.

Я с огромным уважением отношусь к разработкам моей коллеги Натальи Михайловны Крыловой, сумевшей создать такую систему дошкольной работы, которая доступна любому желающему воспитателю и обеспечивает сохранение творческого потенциала любого ребёнка. Увы, распространение подобных методов работы идет параллельно с разгромом сети детских садов — и вряд ли школе стоит ожидать облегчения.

На что способна школа, если того захочет

Но если школа не всегда может восстановить и развернуть в подростке все его таланты, то обучить его основам знаний по любому предмету, укрепить чувство человеческого достоинства, уважения к себе и к другим она вполне в состоянии.

Ключевой вопрос: как учителю защитить личность в коллективе — в обстановке, когда все действия идут на виду у всех? Как система защиты интересов ученика и создана наша «Большая дидактики и тысяча мелочей».

Ребёнка не должен находиться в школе в роли то обвиняемого, то подозреваемого. У него есть право на незнание и право на обучение. Это обязанность учителя — знать, как помогать ученику, чтобы тот научился, ощутил успех.

Что означает успешность? Если вы стояли на самой низенькой ступеньке — вы с неё, по крайней мере, не свалитесь. А хоть на одну — да подымитесь. А можете подняться и на десять.

Открытость к разным уровням продвижения в познании при гарантии минимально необходимого успеха — таково требование к системе, защищающей интересы каждого ученика.

Вам наплевать на математику, вам нравится литература. И нормально. Но вы не будете на математике чувствовать себя ущербным, и я вас бранить за это не буду. При этом вы будете базовый уровень математики знать.

При такой системе слово «не хотел» не возникает. Всё доступно и затягивает, по крайней мере, со «спортивной» точки зрения. А доступность провоцирует интерес.

Но система защищает и интересы учителя.

Она дает ему возможность объективнее выглядеть в глазах ребят, спасает от опасности выглядеть придирчивым, несправедливым.

Но кроме этого она защищает учителя тем, что все эти способы работы с коллективом позволяют и ему действительно чувствовать себя успешным, умелым мастером своего дела.

Индивидуализация: «в лоб» или «исподволь»?

По всей стране — в любом, отдельном классе одна программа, один учебник, один урок на всех самых разных ребят. Что с того, что учебников сейчас могут издать и семьдесят, и семьсот — выбирается-то для работы конкретным учителем все равно один. Каждый из этих учебников рассчитан на среднего, абстрактного ученика. У педагога один план урока — а в классе 30 разных учеников. Под этот план всем не просто предлагается приспособиться, а категорически требуется. Как могут, так и приспосабливаются — и учителя, и ученики, и их родители. (Да, родители тоже — кто нанимает репетиторов?)

Одному ребёнку этот план подходит, другому не подходит — но он смиряется, кто-то затаивает злобу, кто-то бунтует, кто-то и рад бы не бунтовать, но и справиться не может. В результате — один выходит из школы приспособленцем, другой экстремистом, третий изгоем, четвертый безвольным и бесхребетным... И даже тот, кто выйдет хорошим, потом сбежит непризнанным...

Нельзя сказать, что этого не замечают.

Всё чаще говорят об индивидуализации. Но как это сделать, не меняя систему работы? 30 человек, 30 минут урока — что, по минуте на человека? А что будут делать в это время 29?

Или компьютеры. Дескать, поставь 30 компьютеров, посади ребят — пусть каждый индивидуально научается. На самом деле это страшнейшая иллюзия, просто разделение детей по одиночным камерам с телевизорами. Мы хотим, чтобы ребёнок сам освоил опыт человечества в одиночке своей? Без дружеского участия, без доверительного общения, без голоса человеческого?

Другие уповают на плавающее расписание, на отмену классов, на то, что дети будут сами в свободном режиме переходить от одного учителя к другому в меру интереса.

Но разве ребёнок заранее понимает, что его может ждать в том или ином месте? Какие перспективы, где возникнут? Он должен все время сам над собой предпринимать волевые усилия, когда со всех сторон обнаружатся варианты более соблазнительного времяпрепровождения? Даже нам, взрослым, с трудом удалось бы удержать в подобных обстоятельствах какую-либо систематичность в своем образовании.

Я не очень верю в такие прямолинейные «в лоб» решения: если «индивидуализация» — то надо учить всех не вместе, а по одному. Это не только идёт с малым КПД, но часто — обидно, вызывает внутреннее, в детстве неосознаваемое сопротивление организма.

Я верю в то, что жизнь обеспечивает индивидуализацию исподволь. Школа — это общественная форма жизни подрастающего поколения. И может быть такое устройство школы, вроде бы и обыденное, и внешне формализованное — но где каждый работает в меру своих сил, интересов и способностей. И при этом не брошен на произвол судьбы, может всегда рассчитывать на поддержку и одноклассников, и учителя.

Отпетые дети или искорёженная система?

Я работала и учителем, и директором в очень многих школах. И я показывала, как любого запущенного ребёнка (ещё и вши тогда нередко встречались в головах — страшные были вещи) можно было найти способ полюбить. И они тебе с любовью на это ответят.

Уже в конце 70-х годов я пришла работать в одно ПТУ. Дают мне группу, от которой все отказались, и рассказывают, что из этих 32 архаровцев ещё десяток можно раскидать по другим группам, а 22 надо в тюрьму сажать. Они все стоят на учёте в милиции, но всё равно продолжают грабить ларьки, пьянствуют, снимают шапки с прохожих... И я такую группу себе взяла (по школьным меркам — 9-й класс, хотелось в натуре посмотреть, кого же мы в ПТУ выпроваживаем? ).

«Какая физика-математика, — вздыхают они, — мы отличия треугольника от четырехугольника не можем сформулировать...» «Давайте, поработаем, вдруг получится», — терпеливо убеждаю я, и действую мягко, но настойчиво, ищу зацепочки.

И оказалось, что ничего особенно зловредного ребята собой не представляли. Они действительно были людьми, искореженными жизнью, безотцовщиной и нашей системой образования. Да едва ли не большинство мальчишек, оставленных с ней, с нашей школой один на один — практически все, кого дома не подстраховывают — кандидаты на то, чтобы быть так изувеченными. Жестоко так говорить о трудной учительской деятельности, но, к сожалению, аморальность взаимоотношений учитель-ученик усиливается, а не ослабевает. Как, например, понимать современную сентенцию, ставшую почти лозунгом школ: «успеваемость — это проблема самого ученика и его семьи!»

В результате из тех ребят тринадцать кончили ПТУ с красными дипломами и шесть в вузы поступили. Инженерами стали. А почти все были уже объявлены кандидатами в тюрьму...

Конформизм и экстремизм — собратья, а не антиподы

Создание элитных классов, школ, программ — едва ли не самый заметный процесс в сегодняшнем образовании. Но «неэлита» — всегда гораздо многочисленней; ее масса заведомо перевесит интеллект элиты. В итоге таланты оказываются чужими на своей родине.

Можно вывести такую формулу: «Если таланты в школе вытесняют двоечников, то потом двоечники оттеснят талантливых на обочину или за границу».

Основной массе неучей трудно найти себе приемлемое место в жизни. Они нервозны, конфликтны, падки на мелкие подачки, отгораживаются от позитивной деятельности, легко поддаются низкопробным влияниям, негативно оценивают то, что не умеют анализировать. Они становятся не просто безучастными, но нередко и опасными, так как могут поддержать своей «массой» самые различные неразумные начинания, вплоть до преклонения перед деспотизмом.

Те, кто обладает честолюбием и эгоизмом, начинают манипулировать толпой слабых и безвольных людей, сформированных школой. Да и амбиции честолюбцев при низкой образованности не могут иметь другого выхода, кроме явной или скрытой агрессивности.

Умные же, талантливые, профессионально подготовленные, «отгороженные» во время обучения от «неучей и лодырей», оказываются в подчиненном положении у бессовестных карьеристов.

Талантливые люди до тех пор будут страдать, а общество проигрывать, теряя их, пока школьная система не решит проблему «недоученности». Пока школа будет не учить делу, а приучать беспринципно подстраиваться под те или иные обстоятельства.

Проблема конформизма (приспособленчества) так тесно связана с проблемой «недоучек», что опустить рассуждение о ней нельзя.

Бацилла конформизма заложена в ребёнке. Он по природе своей ищет любые наиболее краткие пути, чтобы добиться желаемого. Так называемые «детские уловки» (подлизывание, капризы, ябедничество, даже детское воровство) — это та бацилла, которая с ростом ребёнка, при непродуманном обучении и воспитании, развивается в общественное зло — в эпидемию конформизма. А в обществе с низкой образованностью конформизм становится общественной идеологией. Он запугивает себя экстремизмом и пугает ими окружающих — хотя сам и служит почвой для него. Конформизм активно тормозит все процессы демократизации, создавая мощные коррумпированные слои общества. Одни личности подбирают себе других, подобных. Их главный «тест» — способность идти ради личной выгоды на любые аморальные поступки, способность быть конформистом, что выражается в умении превращать не только малое зло в большую беду, но и добро — во зло.

Школы, воспитывающие в детях приспособленчество — лучшие «учебные лагеря экстремистов». А нормальная дидактика — лучшая защита общества от террора.

Воспитание и обучение связываются только жизнью

Мы убеждены, что дело не в маленьких классах, не в деньгах, не в техническом оснащении. Дело в таких педагогических системах, которые могут защитить интересы и ученика, и учителя.

Нормальная система работы позволяет учителю не заботиться отдельно об обучении, отдельно о воспитании. Их связь возникает спонтанно в меру того, как урок ощутимо становится частью детской жизни, а не вычеркнутым из неё временем.

Нормальное развитие индивидуальных задатков осуществляется не в искусственных условиях полного обособления, а в разношёрстной среде сверстников, окружающих каждого ребенка. (Ведь само взрослое общество — тоже среда «разношёрстная»).

Дело не в разделении детей по способностям — а в разноуровневом подходе к построению учебного материала. Не в обучении каждого по одиночке — а в разнообразии форм учебной работы, предлагаемой разным детям одновременно, но где бы каждый мог выбирать посильные и интересные средства достижения успеха. Не в оснащении дорогостоящим оборудованием — а в оснащении учителя дидактическими принципами и методическими разработками для каждой темы учебного курса так, чтобы обеспечивать его подачу и усвоение как широко, занимательно, так и надежно, гарантированно по базовому минимуму. Дело не в программах нравственного воспитания — а в том, чтобы воспитательный процесс возникал не параллельно обучению, а внутри него, переплетаясь в единый процесс развития, формирования, образования новой личности.

Занимаясь своим основным педагогическим делом, своим предметом, учитель передает не только знания и любовь к этому предмету, но начинает влиять самой атмосферой успеха и доброжелательности на общее эмоциональное, социальное воспитание ребенка.

Вот ход наших уроков: то и дело состязания, соревнования — но почти каждое из них предполагает сотрудничество разных по характеру интересов и уровню знаний людей. Постоянная возможность сравнивать позволяет видеть разброс подходов к делу — и ценность, продуктивность этого разнообразия. Так нарабатывается опыт делового и творческого взаимодействия личности и группы прямо на уроках, постепенно исключающий сами поводы для агрессивности.

Знать себя, окружающий мир и уметь жить в нем — таковы, как мне кажется, должны быть результаты нормального школьного обучения.

Жизнь вливается в школьный урок и через нее подтверждает насущность изучаемого вопроса. Вступление в любую тему на «дилетантском», ознакомительном уровне, уровне привлечения разнообразного увлекательного материала предполагает в том числе и поворот новой учебной темы лицом к знакомым ребятам вещам, явлениям и ситуациям, к сегодняшним обстоятельствам.

А завершающий уровень работы над темой, уровень творческих задач выводит уже к проблемному, исследовательскому взгляду на соприкосновения изученного с жизнью; здесь возникает сопоставление, а то и столкновение новых знаний с окружающими ребят обстоятельствами. Школьники учатся примерять свои силы и умения к анализу сегодняшних проблем. И вступят в жизнь не слепыми котятами.

Закон учительской осторожности

Мысли мчатся со скоростью света. Слова с языка слетают со скоростью звука. Но на бумагу слова попадают примерно со скоростью пешехода. Дела же идут вообще по-черепашьи.

Людям кажется: всё придумали, сказали неплохо, даже написали понятно. А дело как будто и с места не сдвинулось. Но такова жизнь. Это надо учитывать и не бояться такой ситуации.

Я много лет не могла понять: такая лёгкая система, так просто — но почему не распространяется? Я за сорок лет многократно выступала и в Ленинграде на районных конференциях, в Новосибирске, в Москве на конференциях всесоюзных. Рассказывала и показывала уроки в Самаре, в Мурманске, в Одессе, ещё во многих местах. Но везде брались за дело только отдельные учителя, изредка — отдельные школы. Хорошо, пусть наша система до недавнего времени не была подробно описана, никем кроме нас самих особенно не пропагандировалась. Но ведь имена Шаталова, Амонашвили гремели по всей стране. Увы, для большинства школ их опыт так же далёк, а результаты остаются такими же недоступными, как и сорок лет тому назад.

Видимо, таковы законы жизни. К этому трудно привыкнуть — но не стоит отчаиваться. Жизнь пусть по-черепашьи, но всё-таки должна улучшаться. В общем-то на моей памяти так и происходило; жизнь от десятилетия к десятилетию умудрялась меняться в лучшую сторону.

Конечно, чаще всего самим учителям кажется, что им работать по новой системе не хочется. Да и вообще не хочется ничего нового: «И по привычной-то системе еле-еле справляюсь». Это естественно. Всегда кажется, что новое труднее старого.

Но новое ведь тогда и ценно, когда оно что-то в жизни делает лучше, легче! В традиционной дидактике проблема учителя или не затрагивалась вообще, или не разрабатывалась подробно. Предполагалось, что здесь и нет особой проблемы. А при этом учителей, недовольных своей профессией, значительно больше, чем тех, кто имеет спокойную уверенность в себе и получает удовольствие от успешного исполнения своей работы, от принесённой пользы.

По моему убеждению, наблюдениям, нормальная система преподавания, ориентированная на успешность всех учеников, защищает интересы учителя не в меньшей мере, чем интересы ребёнка.

Попробую перечислить некоторые особенности этой защиты. Начнём с того, о чем так любят говорить: с непрестижности профессии.

Защита учителя и другое измерение смеха

Почему не престижна учительская профессия? Ответ вроде бы очевиден: маленькая зарплата. Но вот у актёра заработная плата еще меньше, чем у учителя. Молодые выпускники театральных студий получают мизерные деньги. Но они с радостью идут на сцену. И труд их почётен, куда как трудно стать профессиональным артистом. В чем же дело?

Видимо, еще и в том, что артист при своем малейшем выступлении ощущает отдачу от зрителей. Он ради этой отдачи готовится к этому выступлению не меньше, чем учитель к уроку.

Успех у артиста создает радостное чувство, остающееся в памяти на всю жизнь. Оно опять и опять тянет его на сцену. Если в другой раз он сталкивается с неудачей — он ночей не спит, ищет, что же изменить ради возвращения того чувства.

Для учителя такая ситуация не предполагается. Времени катастрофически не хватает, большинству учеников происходящее безразлично, даже удержать ситуацию в классе в рамках приличий не так просто... Учитель надеется на одну реплику, а получает другую. В обычном состоянии это его страшно травмирует. Ему начинает казаться, что над ним издеваются. Ты, как идиот, на изнанку вывернулся, всё им показал — а они такую муть выдают. Возникает ощущение безвыходности. Учитель уходит с такого урока с чувством внутренней пустоты, в состоянии страшной подавленности. А вот он дал контрольную работу — и видит, что из тридцати учеников десять написали на двойку... Здесь у учителя зарождается и чувство своей ненужности, и чувство бесперспективности своей деятельности.

Учителю обычно не остается времени учить: он только задает, контролирует, придирается... А нормальная дидактическая система позволяет ему быть не контролером, а учителем.

Но его ждёт радость учительства, радость, которая делает для него странными разговоры о непрестижности и неуспешности профессии. Успех провоцирует успех, а с ним и здоровье, и чувство удовольствия от жизни!


...С мизерных вроде бы успехов самых слабых учеников постепенно почти на каждом уроке разгорается общее чувство удачи, невероятнейшая атмосфера успеха.

Есть в театрах такое отношение к аудитории, которое эту аудиторию разогревает, раскачивает, раскручивает; всем радостно, всем интересно. Так и здесь учёба и жизнь, дело и игра соединяются между собой, изгоняя привычные страхи и ожидания опасностей.

Работа каждого ученика становится открытой, публичной — каждый успевает несколько раз мобилизоваться, выступить на виду у всех. (Интересно ли ты пишешь в тетради, правильно ли, плохо ли — всем наплевать. Да и тебе самому. А когда ты стоишь у доски — уже не наплевать. Даже самому отчаянному мальчишке). Но в этой открытости исключается возможность унижения.

Очень важно, что и у ребят, и у учителя пропадает чувство неисправимости ошибок. Ведь любое испытание, исход которого обжалованию не подлежит, несёт с собой накал драматизма. Любой смех в такой обстановке приобретает черты злорадства. Но так ли нужен этот постоянный драматизм в школьной жизни? Так ли неизбежен этот фон чьих-то провалов и чьих-то презрительных взглядов?

Вот Задорнов часто обращается к зрителям: «Что вы хохочете? Неужели себя узнали? Так чему вы радуетесь?» А радуется человек тому, что, обнаруживая в общем смехе собственные комичные черты, он сам из себя дурашлёпство выдавливает. Ему не обидно, а радостно.

И ученик может с таким же удовольствием выдавливать из себя свои неудачи и неумелость. Если он знает, что у него есть ещё и ещё попытка; что все вокруг ошибаются, а потом исправляются — и это нормально. Он ошибся, все посмеялись — а он пошёл и исправил. Он не знает ответа — промолчал; за него ответил следующий; но через пять минут — через круг, через два он тоже разобрался и ответил.

А то, что пугало учителя — непредсказуемость детей, их разнообразие, их ошибки — вдруг становится для него источником открытий, бодрости, дружественного и делового контакта с ребятами.

Это переворачивает его ощущения от уроков. Он уходит с урока как с праздника, как с концерта, на котором тебе аплодировали стоя. Ты готов сто раз поклониться, уходишь, раздувшийся от удовольствия. Как хорошо, когда все с хохотом расходятся с урока, как со сцены!

Другая сторона сотрудничества

Сотрудничество всегда обратимо. Оно предполагает открытость, а тем самым, и возможность учиться друг у друга. Можно сказать, что эта «взаимная обучаемость» — самый верный признак реального сотрудничества.

Учитель начинает учиться у учеников, во-первых, своему педагогическому делу. Он видит разброс знаний, потому что он все время работает на группу, а не на усредненную единицу. У него складывается видение и понимание «пошаговых» усилий учеников: а, этот сделал такой шаг, этот такой, этот такой — и это обусловлено тем-то... Он постоянно повышает свою профессиональную квалификацию, не тратя на это специальных усилий.

А во-вторых, он зачастую может совершенствоваться за счет учеников в знаниях и по своему предмету. Когда работа постоянно организуется от слабого к сильному и обратно — то сильного вы то и дело включаете в такое дело, с которым и сами не всегда справляетесь.

Например, я не считаю, что предметы школьные знаю уж очень хорошо. Множество учителей знают физику или математику лучше меня. Но я не считала для себя это в работе опасным. Группа сильных учеников зачастую может разобраться в той или иной предметной проблеме лучше учителя, и легко помочь ему в том, над чем ему самому пришлось бы долго биться.

Учитель ведь может и сам иногда к уроку не подготовиться. Мало ли что у него случилось в семье. Не говоря уже о той зарплате, которую ему платят, о необходимости искать попутные, боковые работы...

В привычных обстоятельствах для учителя неподготовленность к уроку оборачивается или серьезной проблемой, или необходимостью где-то явно схалтурить (заставить, например, учеников весь урок читать параграф учебника).

А если система учебных отношений налажена, то учитель может запустить эффективную и успешную работу ребят, даже когда пришел на урок, ничего не зная по его теме. Он может опереться на сильных ребят, на их умение анализировать и вычленять главное — и на общую привычку к определенным формам учебной работы.

Система «Большой дидактики и 1000 мелочей» не может напрямую помочь педагогу материально. Однако работа по ней делает сам процесс труда очень интересным, облегчая получение высоких результатов, защищает молодого педагога от профессиональных ошибок. Уменьшается время бесконечных сверхурочных дополнительных занятий и изнурительной проверки домашних заданий. Трата сил за ту же зарплату уменьшается, освобождая время для отдыха или дополнительного заработка.

Девиз живой дидактики

Как «вчера», так и «сегодня» (так будет и «завтра») на уроке сидят рядом как будущие гении, так и будущие преступники. За гениями пытаются гоняться, но их же в детстве трудно рассмотреть, — сколько людей, признанных потом гениями, в детстве казались бездарями. И гениальность — это величайшая разносторонность развития, в «инкубаторе» её не сформируешь. А преступность, как раз наоборот, максимальная односторонность — убито всё! Кроме животных инстинктов. И это достигается довольно просто.

Сегодня в стране разгул молодёжной преступности вызывает почти общественный ужас. Каких только мер не предлагают! Но почему-то никто не обвиняет в этом учителей. Хотя это странно. Ведь большинство молодых людей становятся озлобленными и агрессивными не из-за особенной природной испорченности или корыстолюбия, а из-за опустошенности школьным обучением, морального увечья постоянной неуспешностью, бесперспективностью. Школа словно показывает, что пока они живут доступным им образом, их за людей в обществе не признают... Но что делать со своей «природой», дети не могут знать.

Добросовестное, честное желание действительно помочь ребятам, не уличить, не подкупить, не унизить замечанием, а искренне помочь всегда в моей жизни оправдывало себя.

А если к такому отношению добавить ещё и дидактику, в основании которой лежит не принцип требовательности, а принцип помощи — то не только дети, но и страна наша может меняться совсем в другую сторону...


Обсудить статью в нашем ЖЖ


<<  Мельчайшие шаги пошагового алгоритма  | |


Для печати   |     |   Обсудить на форуме



  Никаких прав — то есть практически.
Можно читать — перепечатывать — копировать.  
© 2002—2006.

  Rambler's Top100   Яндекс цитирования  
Rambler's Top100